Vadim (antinormanist) wrote,
Vadim
antinormanist

Categories:

Закат испанской колониальной империи в Африке – Перес-Реверте о конце Испанской Сахары

В эпилоге помещаю 4-ре коротких эссе свидетеля конца испанской колониальной империи в Африке, известного писателя Артуро Перес-Реверте, работавшего в 1975-м военным корреспондентом в Испанской Сахаре.

Капрал Белали (1999)
(По русскому изданию сборника "С намерением оскорбить")
Это случилось двадцать четыре года назад, когда на карте еще имелась Испанская Сахара. Тогда у Испании произошел военный конфликт с Марокко. Посреди пустыни располагался пограничный пост Тах, крошечный форт, прямо как в кино. Марокканцы часто атаковали его безлунными ночами. На защите форта стоял маленький отряд туарегов под командованием младшего лейтенанта Брахима ад-Хаммуади и капрала Белали ад-Мараби. Еще в форте жил молоденький журналист. Он провел в пустыне целый год, писал заметки для «Пуэбло» и даже изредка участвовал в ночных вылазках защитников Таха. В такие бессонные ночи, темные и холодные, когда приходилось переговариваться шепотом и прикрывать ладонью зажженную сигарету, журналист подружился с капралом Белали. Их дружба была такой крепкой, что когда марокканцы окружили форт и майор Фернандо Лабахос в обход приказа тех, для кого жизнь двенадцати берберов ничего не стоила, поспешил на помощь и взял с собой журналиста, капрал Белали подарил ему на память золотое кольцо туарега, которое носил с раннего детства. И журналист хранил его как награду. Алый знак доблести.
Капрал Белали был худой и загорелый, настоящий воин пустыни, с дружелюбной улыбкой и забавной светлой прядью. На фотографии, где они снялись вдвоем с репортером, капрал одет в гандуру местного полицейского и черный тюрбан. У него короткая бородка, винтовка на плече, а за спиной с бесстыдным цинизмом реет испанский флаг. Дружба капрала и журналиста была по-настоящему крепкой. Несколько лет спустя [явная ошибка переводчика - все эти события случились на протяжение одного 1975 года], перед самым Зеленым Маршем, когда репортер вместе с Сантьяго Ломильо из «Нуэво Диарио» и Клодом Глюнтцем, французским парашютистом, превратившимся в военного корреспондента, в один прекрасный день пересекли границу, чтобы взять интервью у марокканцев, и задержались на другой стороне. Марокканский сержант сначала задержал их, а потом пригласил на чашку чая. Но Белали решил, что его друг попал в беду. После долгих споров он убедил Брахима атаковать вражеский пост. Когда журналисты вернулись в штаб, вооруженные до зубов берберы уже готовы были выступить. В этот день Испания была на волосок от кровопролитной войны.
Потом Испания оставила своих берберов на произвол судьбы, и молодой репортер видел слезы капрала Белали, когда испанское командование приказало ему сдать винтовку. Журналист стоял рядом со своим другом во дворе казармы в Эль-Аюне, где берберы прощались со знаменем, которому больше не служили, а потом проводил его в Сегию. Оттуда Белали и его друзья двинулись на восток, чтобы присоединиться к армии ПОЛИСАРИО. Репортер повстречал его вновь через четыре месяца, когда партизаны вели безнадежный бой за проход Гельта-Земмур и Оум-Дрейгу. Капрал Белали исхудал и постарел; теперь его голова стала совсем белой. Только улыбка осталась прежней. Друзья выпили по три чашки пустынного чая, горького, как сама жизнь, крепкого, как любовь, и сладкого, как смерть. В ту ночь, у очага, молодой репортер услышал от капрала Белали самое точное определение смерти: «Кто-то заберет твою винтовку, кто-то снимет с тебя часы, кто-то ляжет с твоей женщиной. Судьба».
Много месяцев спустя, в Амгале, другой партизан по имени Лахаритани рассказал репортеру о смерти капрала Белали под Уад-Ашрамом. Бойцы возвращались в лагерь после неудачной вылазки. На них напали враги, капрал отстал, и товарищи не смогли вернуться, чтобы спасти его. Они еще долго слышали, как он отстреливается из своего «калашникова», а потом все стихло.
Вот и вся история о капрале Белали ад-Мараби. Каждый год в этот день молодой репортер — теперь уже не молодой и давно не репортер — открывает деревянную коробочку и вспоминает своего друга, осторожно поглаживая золотое кольцо.

Майор Лабахос (2001)
(По русскому изданию сборника "С намерением оскорбить")
Пару дней назад его имя попалось мне в репортаже о попытке взорвать испанскую военную базу в Эль-Аюне в 1975 году, когда марокканцы заняли Сахару. Один испанский офицер тогда струсил и начал пресмыкаться перед штабом генерала Длими [марокканский полковник, командовавший войсками в Сахаре], редкостного сукина сына, к слову сказать. Другой офицер, командир местных сил, проник на базу, обезвредил бомбу, захватил террориста и навсегда отучил его от участия в диверсиях. Командира звали Фернандо Лабахос, он отдал Африке и Легиону всю жизнь и был по-настоящему крутым. Худой, загорелый, черноусый, весь в шрамах. Не такой, как крутые парни с ближайшей дискотеки, а по-настоящему крутой. А еще он был моим другом. В исторической вещице под названием «Тень орла» я изобразил его под именем честного капитана Гарсиа из 326-го линейного пехотного полка. Я посвятил книжку ему и одному туарегу, который сражался под его началом, пока не примкнул к ПОЛИСАРИО и не погиб под Уад-Ашрамом: капралу Белали ад-Мараби. Теперь и Фернандо Лабахоса уже нет на свете. И хотя к концу жизни на его обшлаге красовались три полковничьи звездочки, для меня он навсегда остался майором Лабахосом. Таким я его узнал, таким я его запомнил.
За долгие годы нашей дружбы случилось много такого, о чем я ни за что не стал бы рассказывать, даже теперь, когда майору Лабахосу уже все равно. Скажу лишь, что он был из тех крепких и отважных людей, о которых пишут в исторических трудах и которым ставят памятники на городских площадях. Они входят в военные советы, ввязываются в одну драку за другой, а потом их расстреливают и бросают в каком-нибудь рву. Майор Лабахос был непростым человеком. Его печень превратилась в пыль из-за привычки поглощать любую выпивку, включая небезопасные химические соединения. Очень многие подчиненные терпеть майора не могли, но уважали его все как один. Я уважал его и любил в том числе и за то, что майор приютил меня в казарме, когда я приехал в Сахару двадцатитрехлетним корреспондентом и совершенным молокососом, оказал мне немало услуг, за которые я, надеюсь, сумел расплатиться, когда ему пришлось рисковать карьерой и шкурой, и в особенности потому, что в ту ночь, когда марокканцы атаковали Тах на северной границе, и генерал-губернатор Гомес де Саласар, проявив хваленую испанскую твердость, запретил помогать туарегам, чтобы не раздражать Рабат, Фернандо Лабахос не подчинился приказу и пошел в контратаку. Он прихватил меня с собой в своем «лендровере», чтобы я выступил как свидетель, если дело обернется против нас. Я никогда не забуду эти семьдесят пять километров по ночной пустыне в окружении испанских солдат и туарегов в тюрбанах, среди облаков пыли. Генерал истерически орал по радио, приказывая колонне возвращаться, на что Фернандо Лабахос лаконично отвечал: «Никаких изменений», пока не вышел из себя и не выключил чертово радио. По возвращении его каким-то чудом не отдали под трибунал. Возможно, потому, что у майора нашелся свидетель — молодой репортер.
Как я уже сказал, майор недавно умер. Умер полковником — стать генералом ему не позволили. Капрал Белали тоже мертв. Он был одним из двенадцати туарегов, которых осадили в Тахе в ту ночь. Нет в живых полковника Лопеса Уэрты, сержанта кочевников Регулеса и других героев моих воспоминаний. Отважный юноша Серхио Саморано, репортер Мигель Хиль Морено, партизан Кибреаб, хорват Грюбер — вы не поверите, скольких друзей мне пришлось похоронить. Ничего не поделаешь. Приходится нести ношу, от которой нельзя отказаться. Просто потому, что она — часть твоей жизни. Иногда, рассматривая фотографии, распивая очередную бутылку или отдавшись внезапным воспоминаниям, ловишь себя на том, что разговариваешь с мертвыми. Наверное, это ностальгия. Мы — это наши воспоминания. Как говорил тореро Луис Мигель Домингин, кто-то непременно остается в живых, чтобы рассказать людям правду. Приходит день, и ты начинаешь вспоминать, о том, что было с тобой или с другими. Хотя со дня смерти майора Лабахоса прошло пятнадцать лет, его тень посещает меня чаще других. Не знаю, упоминал ли я его хоть раз на этих страницах. И все же, когда я увидел его имя в журнале, мне стало грустно. Словно кто-то похитил то, что может принадлежать мне одному.
В последний раз мы виделись на свадьбе дочери майора. Свадьбу устроили в Мадриде, и я пришел на банкет. Майор Лабахос надел парадную форму со всеми орденами. Он бросил молодых и гостей и пил со мной в ближайшем баре, пока нас не начали искать. Я же сказал, мы были друзьями.

Солдат в Эль-Аюне (2010)
(перевод мой)
То, что я расскажу, случилось 35 лет назад, в декабре 1975 года, но навсегда врезалось в мою память. Тогда про эту историю молодой репортёр, работавший на "Пуэбло" в Сахаре 8 месяцев, не стал писать в газету. Времена были не лучшими для свободы прессы и других свобод, но они печатали всё, что я присылал. Но об этом я писать не стал. Хотя и запомнил ту историю. Почти все свидетели той истории, уже мертвы, кроме бывшего тогда капитаном Хойо Сандино из территориальной полиции. Я сам застал только её конец, и не помню, кто был ещё на месте, кроме уже умерших подполковника Лопеса Уэрте и майора Лабахоса.
Франко только что умер и Испания отдала Сахару Хасану II. Эль-Айюн был осаждённым городом, с комендантским часом, с кварталами, уже захваченными марокканцами, и другими, ещё контролировавшимися испанскими властями. Одним из них был Касас де Пьедра, оплот ПОЛИСАРИО, окружённый забором с колючей проволокой, проходы в котором охранялись территориальной полицией. В занятых районах марокканские войска и жандармерия вели себя с особой жестокостью. Множество людей было арестовано. И каждый день всё больше молодых сахарви, и ветеранов номадической кавалерии и территориальной полиции бежали в пустыню, присоединяясь к партизанам.
В ту ночь марокканский патруль, проходивший мимо Касас де Пьедро, был обстрелян с другой стороны забора. Два испанских солдата дежурили на одном из входов – самые обычные призывники, тянувшие срок своей обязательной военной службы в Сахаре, в составе территориальной полиции. Когда внезапно их ослепил яркий свет автомобильных фар и рядом с постом остановилось несколько машин. Из них материализовался никто иной, как полковник Длими, командовавший марокканскими войсками в Сахаре, в сопровождении офицеров своего штаба и подразделения солдат королевской армии. Всё они, начиная с Длими, были вооружены автоматами, и были готовы войти в Касас де Пьедра и сравнять с землёй всё на своём пути, в отместку за выстрелы получасом ранее. Представьте себе картину: ночь, фары, освещённый забор, полковник со всеми своими звёздами и галунами, и двух солдат против распалённой гневом вооружённой толпы. Испуганных до смерти совсем мальчишек.
К сожалению, я не помню их имён – возможно, я никогда и не знал их имён. Но вот что они сделали – пока один побежал к рации вызывать командиров, другой сглотнул, отдал честь и сказал марокканцам, что они не могут пройти. Я знал их командира, лейтенанта Альбаладехо, и уверен, что парень предпочёл столкнуться с ними, а не с лейтенантом. Как вы можете себе представить, Длими пришёл в ярость. Крики, угрозы, он приказал солдату уйти с дороги. "У меня приказ никого не пускать" – отвечал тот. "Ты не знаешь с кем связался" – орал ему в ответ марокканец. Затем он махнул автоматом своей свите и решительно направился к проходу. Вот тогда солдат перестал быть обычным призывником и совершил поступок. Почти со слезами на глазах, с дрожью в голосе, он вскинул карабин, передернул затвор и навёл оружие на могучую фигуру полковника Длими, сказав в лицо всем марокканцам в Сахаре: "Полковник, клянусь своей бедной матерью, ещё шаг – и я буду стрелять".
Вызов застал меня в баре штаб-квартиры, и мы с Педро Марио Эррерой помчались среди ночи на "СЕАТе-600" с надписью "Пресса" на место. Мы застали только завершающий эпизод драмы, когда прибывшие испанские командиры после напряжённых переговоров заставили Длими со сворой убраться восвояси. Что касается солдата, остановившего расправу, то единственными наградами, что он получил, стали сигареты "Корона" от майора Лабахоса, похлопывание по плечу от подполковника Лопеса Уэрте, и эта заметка, что я написал сегодня.
Служившим в территориальной полиции не полагалось даже обычной памятной медали. О событиях, случившихся в Сахаре, все предпочли просто забыть.

Старый Солдат (2011)
(перевод - http://dmsh.livejournal.com/403041.html)
Сперва я его не узнал. Выглядел он как обычный прохожий. Шел под моросящим дождем, с непокрытой головой и засунув руки в карманы водонепроницаемой куртки. Прошел мимо и взглянул на меня смущенно и неловко, будто бы сомневался, здороваться со мной или нет, но затем двинулся дальше, не говоря ни слова. И тут я вдруг вспомнил. Потом я позвал его по имени, перекрикивая шум автомобилей. Услышав меня, он остановился. Как будто удивился, что я его помню. Он обернулся ко мне. Штатская одежда сидела на нем неловко, будто была с чужого плеча. Он поправился, и в волосах стала заметна седина. Однако улыбка его осталась прежней. И шрам на подбородке - я был с ним в тот день, когда он его получил, или ему его нанесли - прятался в складках кожи на его свежевыбритом лице.
- Малыш, - сказал он.
Приятно, что он назвал меня старым прозвищем, столько лет спустя. Так называл меня он и его друзья, ведь мне тогда было лишь двадцать три года. Я тоже обратился к нему, как тогда:
- Мой капитан.
Мы пожали друг другу руки. Вокруг огни витрин и светофоров отражались в лужах на асфальте. После первых слов наступило молчание, мы осторожно смотрели друг на друга, собираясь с мыслями. Решали, идти ли каждому дальше своей дорогой, или стоит ненадолго задержаться. Предаться воспоминаниям и вспомнить самому. Беззвучно переглянувшись, мы согласно решили вспомнить прошлое. Старые привычки воскресли будто сами собой: ладонь на плечо, улыбки, поток прежних имен и названий. Потом мы стали искать подходящий бар, полупустую таверну из Мадрида времен династии Австрийцев. Мы уселись у барной стойки, он заказал пиво, а я - красный вермут, и погрузились в воспоминания, перебирая дорогие сердцу имена: подполковник Лопес Уэрта, майор Лабахос, капитан Хиль Галинда, лейтенант Рекс Регулес, капралы Белали и Махараби, лейтенант Альбаладехо... Почти все они давно мертвы. Или, по тогдашнему выражению, бросили курить.
Он заговорил о моих книгах, что прочитал их все. Или просто так сказал. Про капитана Алатристе, старого солдата, конечно же, его любимые. Я же говорил о нем, вспоминал, что мы пережили вместе. О его молодости, которая на восемь месяцев совпала с моей. О других странах, границах и войнах, которые случились потом. О новых друзьях и товарищах, которых, конечно же, он может знать. Под конец, за третьим пивом и третьим вермутом, он рассказал мне о своей семье, жене и двух дочерях. И трех внуках. О том, как в последнее время выглядит его работа: стол завален бумагами, день проходит в бюрократических хлопотах, и бесконечная скука одолевает его и будет одолевать до тех пор, пока не прозвенит последний звонок его жизни. Он старался не упоминать о своей отставке - Мелилья, произнес он, сверкнув глазами, Африка, положила конец всему. Груз лет, рутина, смирение. Утешают лишь воспоминания. О том, что когда-то было, или он верил, что было. Уже сто лет, сказал он с горькой улыбкой, как в его жизни нет неожиданностей, ночей под открытым небом, перестрелок в пустыне, патрулей с кочевниками, Южного креста, девочек вроде тех, из кабаре Пепе Авторучки, верных солдат - а те, кому мы хранили верность, предали нас, как последние суки, заметил он вполголоса - как его отряд из Западной Сахары. Все закончилось, друг. Сафи. Однажды я решил съездить туда в отпуск, добавил он, в лагерь под Тиндуф. И всю дорогу проплакал.
Когда мы снова вышли на улицу, зеленый огонек такси виднелся у Пуэрта Серрада. Я посмотрел на часы. Сказал, что мне нужно идти. У меня была назначена деловая встреча. Он понимающе кивнул. Было ясно, что ему не хотелось расставаться. Я был частью его воспоминаний, приятных снов и ностальгии. За три кружки пива он успел стать тем, кем был когда-то: молодым офицером, верившим флагам и лозунгам, который будто бы играл роль героя в замечательной неповторимой истории. Когда мы расстались, под чужими взглядами - у немногих людей биография настолько видна на лице - он снова стал незаметным прохожим, обычным усталым человеком. Возможно, поэтому, он с улыбкой горького отчаяния жал мне руку перед тем, как развернуться и уйти. Сделав несколько шагов он остановился, будто забыл что-то сказать.
- Там не было ничего, только ветер и песок, помнишь? И все же это самое прекрасное место на Земле.
Tags: Испания, колониальные войны
Subscribe

Posts from This Journal “колониальные войны” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments